Клайв Баркер 
Пропащие души

Клайв Баркер
Пропащие души

Все, что увидела слепая женщина, и о чем она рассказала Гарри, было неопровержимой реальностью. Дело в том, что Норма Пейн обладала еще одной парой глаз, спрятанной внутри ее тела – необычным даром, позволявшим женщине наблюдать Манхеттен от Бродвея до Бэттери‑Парка, при этом ни на дюйм не сходя с места в своей крошечной квартирке на 75‑ой. Скрытое зрение Нормы было острым, как нож циркового жонглера.
В доказательство тому здесь, на Райд‑стрит, действительно стоял заброшенный дом, весь в пятнах копоти, ухмылявшихся с кирпичной кладки. Была здесь и описанная женщиной мертвая собака, которая, казалось, спала, если бы не отсутствие у животного половины черепа. Где‑то здесь, если только верить Норме, был и тот самый демон, которого искал Гарри – застенчивый, но полный благородной ярости Ча‑Чат.
По мнению Гарри, дом абсолютно не подходил для пребывавшего в бездне скорби Ча‑Чата. Суждение о том, что инфернальному племени уготован мерзкий удел – что‑то вроде жилища из льда и экскрементов – всего лишь христианская пропаганда. Беглому демону гораздо больше пристало закусывать водку личинками мух в хорошем отеле, вроде «Уолдорф‑Астории», чем скрываться в таком убожестве.
К слепой провидице Гарри привело отчаяние обнаружить Ча‑Чата традиционными способами. По правде говоря, именно он был виноват в недоступности демона. Частые встречи с Бездной и ее обитателями так и не помогли ему понять, что Ад – искусный мастер по части обмана. Почему он поверил в человека, появившегося в поле зрения как раз в тот момент, когда он направил ствол пистолета на Ча‑Чата? Человека, ставшего облаком вонючего дыма, как только удовлетворенный ложным маневром демон исчез…
Теперь, спустя почти три недели напрасных поисков, на Нью‑Йорк снизошло Рождество – время благодати и самоубийств. Толпы народа на улицах, воздух обжигает, словно соль – рану, Маммон торжествует. Более подходящей сцены для игр Ча‑Чата не может себе представить даже самое изощренное воображение. Гарри должен был найти демона как можно быстрее – пока тот не успел натворить бед и вернуть его обратно в ту яму, откуда он появился. В крайнем случае Гарри мог использовать Связывающее Заклинание, которое в свое время доверил ему низложенный отец Гесс. Бывший священник снабдил сакральные фразы столь прямолинейным предостережением, что Гарри даже не рискнул записать их. Теперь уж – как придется.
Похоже, внутри дома на Райд‑стрит было холоднее, чем снаружи. Гарри ощутил цепкие пальцы холода, проникавшие сквозь две пары носок и заставлявшие ноги неметь. Он был уже на втором этаже, когда внезапно услышал чей‑то вздох. Гарри обернулся в полной уверенности, что увидит стоящего за плечом Ча‑Чата. Но нет. Вместо этого он разглядел молодую женщину в конце коридора. Ее полные черты выдавали пуэрториканское происхождение. Это, как и то, что женщина была на позднем сроке беременности, Гарри отметил уже мельком, поспешно сбегая с лестницы.
Слыша, как девушка спускается с лестницы, Гарри подумал о том, что Норма ошиблась. Будь здесь Ча‑Чат, он никогда не упустил бы такой прекрасной юной жертвы. А значит, демона здесь не было.
Поэтому поиски в оставшейся части Манхеттена определенно теряли смысл.
За день до описываемых событий с Эдди Акселем приключилось нечто странное. Все началось когда Эдди, пошатываясь, вышел из своего любимого бара, расположенного в шести кварталах от бакалейного магазинчика, которым он владел. Эдди был пьян и счастлив – и на то была причина. Сегодня ему исполнилось 55. За эти годы он был три раза женат, имел четырех законных детей и целую кучу внебрачных ублюдков. Кроме того – а может это и было самым главным – он сделал «Собственность Акселя» высокодоходным предприятием. Мир воистину был прекрасен.
Но господи, как было холодно! В ночь, подобную наступлению второго Ледникового периода, поймать такси не было никакого шанса. Эдди был вынужден идти домой пешком. Он прошел, наверное, с пол‑квартала, когда – чудо из чудес – с ним поравнялось такси. Эдди спешно остановил машину, с облегчением ввалившись внутрь салона. И – добро пожаловать в Сумеречную Зону!
Во‑первых, водитель знал его имя.
«Домой, мистер Аксель?» – спросил он. Эдди не стал задавать встречный вопрос водителю. Он просто пробормотал «Да», предположив что происходящее – не более чем розыгрыш в день его рождения. И автор шутки до сих пор сидит в баре. Может быть, постепенно отключаясь. А может, давно спит, мертвецки пьяный. Как бы там ни было, единственное, что его сейчас интересовало – машина проезжала на приличной скорости улицы, которые он не узнавал. Эдди стряхнул нахлынувшую дремоту. Без сомнений, это был пригород – место, от которого он старался держаться подальше. Его район был на порядок респектабельнее, с приличными магазинами. Эдди не принимал упадок городского дна, где лавочка горделиво предлагала пирсинг, безболезненный и наоборот. А в дверях ее, подбоченясь, стоял подозрительного вида юноша.
«Мы не туда едем», – сообщил Эдди, постучав в перегородку между салоном и кабиной водителя. Ни объяснений, ни извинений не последовало. Между тем, свернув к реке, машина поравнялась с каким‑то складом, и поездка была окончена. «Здесь вам выходить», – сказал шофер. Эдди не стал дожидаться более ясного указания освободить машину. Когда он наконец выбрался, таксист указал ему на скрытое во мраке пустое место между двумя складскими зданиями. «Она ждет тебя», – с этими словами водитель уехал. Эдди оставалось продолжать свой путь в полном одиночестве.
Здравый рассудок подсказывал как можно скорее повернуть назад, но именно в этот момент его взгляд остановился на необычном для глаз зрелище. Это была Она – женщина, о которой говорил таксист – и она была самым толстым созданием, которое Эдди доводилось когда‑либо видеть. Подбородков у нее было больше, чем пальцев на руках, а жир, угрожающе распиравший легкое летнее платье, которое она носила, несмотря на мороз, истекал потом.
«Эдди», – произнесла она. Сегодня, казалось, все знали его имя. Женщина приблизилась к нему, и одновременно задвигались складки жира вокруг ее тела.
«Кто ты?» – собирался спросить Эдди, но слова замерли у него на губах, когда он понял, что ноги толстухи не касаются земли. Она парила в воздухе.
Если бы Эдди был хоть немного трезвее, он бы не стал задавать лишних вопросов, а повернувшись, убежал. Но алкоголь в крови замедлял реакцию. И Эдди остался.
«Эдди», – повторила она. «Дорогой Эдди. У меня для тебя две новости хорошая и плохая. С какой начнем?»
На минуту Эдди задумался, потом заключил: «С хорошей».
«Завтра ты умрешь», – прозвучало в ответ. На лице женщины появилась жестяная улыбка.
«Это хорошо?» – поинтересовался Эдди.
«Рай ждет твою бессмертную душу…» – прошептала женщина – «Разве это не счастье?»
«Какая же в таком случае плохая новость?»
Она просунула обрубки пальцев в щель между трясущейся грудью. Не обращая внимания на жалобный визг, женщина извлекла из жирного убежища источник звука. Это было нечто среднее между скользким геконом и больной крысой, обладая при этом худшими особенностями обеих тварей. Существо отчаянно скребло лапками в воздухе, в то время как державшая его женщина вновь обратилась к Эдди. «Это», – сказала она – «И есть твоя бессмертная душа».
Эдди подумал о том, что женщина права. Новость не из лучших.
«Точно», – подтвердила она его мысли. «Жалкий вид, не правда ли?»
Вынутая душа корчилась и извивалась. «Она истощена. Она слаба. И вообще, готова прекратить свое существование. А все почему?» Женщина не стала ждать ответа Эдди: «Слишком мало хороших поступков».
Зубы Эдди начали стучать. «И что я теперь должен делать?» – спросил он.
«Воспользуйся моментом. Ты должен компенсировать жизнь, полную излишеств».
«Я не понимаю…»
«Завтра ты должен превратить „Собственность Акселя“ в „Цитадель Милосердия“. И тогда, возможно, твоя худосочная душа соединится с плотью».
Эдди заметил, что женщина понемногу начала подниматься выше. В темноте зазвучала очень печальная музыка. Тихие звуки словно обволакивали женщину, в то время как она постепенно сливалась с тьмой.
К тому времени, как Гарри вышел на улицу, он уже забыл о девушке. Что ж, оставалась мертвая собака. Не располагая особым выбором, он поплелся к дверям квартиры Нормы Пейн, скорее избегая одиночества, чем в надежде получить удовольствие от разговора о ее ошибке.
«Я никогда не ошибаюсь», – заявила Норма, перекрывая шум пяти телевизоров и нескольких радиоприемников, работавших в ее квартире непрерывно. По ее утвеждению, такая какофония была единственно верным способом удержать представителей мира духов, постоянно стремящихся проникнуть на ее территорию: шум повергал их в уныние.
«Я вижу силу в доме на Райд‑стрит», – сказала она Гарри «Уверена в этом, как в собственном дерьме».
Гарри собрался оспорить это утверждение, как вдруг изображение на экране одного из телевизоров привлекло его внимание. Позади диктора, на картинке, репортер стоял возле магазина («Собственность Акселя» – прочитал Гарри). Полицейские и санитары грузили в машины мешки с человеческими телами.
«Что там?» – требовательно спросила Норма.
«Похоже на взрыв бомбы» – ответил Гарри, пытаясь расслышать голос диктора сквозь мешанину других телеканалов.
«Сделай погромче», – попросила Норма – «Мне нравятся катастрофы».
Но причиной разрушений и жертв, как оказалось, была не бомба, а массовое побоище. Драка началась утром в упаковочном отделе бакалейного магазина, и никто толком не знал, по какой причине с быстротой молнии она переросла в тотальную кровавую бойню. По самым скромным подсчетам, смертельный урожай собрал около тридцати жизней, а раненых было вдвое больше. Репортер, пытавшийся объяснить инцидент спонтанной вспышкой насилия, навел Гарри на ужасное подозрение.
«Ча‑Чат…» – пробормотал он.
Несмотря на шум, сотрясавший маленькую комнату, Норма услышала его слова. «Почему ты так уверен?» – спросила она.
Гарри не ответил. Он внимательно слушал рассказ репортера о событиях, пытаясь определить местонахождение «Собственности Акселя». Его старания увенчались успехом. Третья Авеню, между 94‑ой и 95‑ой.
«Не падай духом», – сказал он Норме и оставил провидицу наедине с ее бренди и сплетнями.
Линда вернулась в дом на Райд‑стрит в последней надежде найти здесь Боло. Он был, руководствуясь расчетами Линды, наиболее вероятным кандидатом в отцы ребенку, которого она вынашивала. Конечно, были в то время в ее жизни и другие мужчины. Странные мужчины, чьи глаза сияли золотом при подходящем освещении. Мужчины с радостными улыбками. Но присутствия Боло в доме не ощущалось, и она прекрасно понимала, что осталась одна – одинешенька. Единственное, на что Линда могла еще сделать – это лечь прямо здесь и умереть. Впрочем, здесь и так была смерть. Даже два ее вида. Во‑первых, здесь был тот мертвый покой, о котором она молилась еженощно. Заснуть и разрешить холоду шаг за шагом охватывать ее. Была здесь и другая смерть, которую она внезапно почувствовала, когда усталость уже помутила ее рассудок. Смерть, не оставлявшая никакой надежды на будущее. Смерть, которую принес человек в сером костюме, чье лицо напоминало полузнакомый лик какого‑то святого. А через момент – стену с гниющей штукатуркой.
Прося мимоходом милостыню, она брела в направлении Таймс‑сквер. Здесь, в толпе людей, она временно чувствовала себя в безопасности. Зайдя в маленькую закусочную, Линда заказала омлет и кофе, рассчитывая, что собранные деньги покроют расходы на заказ. Еда потревожила плод внутри нее. Она почувствовала, как ребенок заворочался на границе сна и бодрствования. Линда подумала, что может быть, стоило бороться еще. Не ради себя – ради ребенка. Она не спешила вставать из‑за столика, размышляя над проблемой до тех пор, пока владелец кафе ворчливо не выставил ее обратно на улицу.
Было заполдень, и погода портилась. Где‑то рядом женщина пела на итальянском какую‑то трагическую арию. Сдерживая подступающие слезы, Линда отвернулась от боли, которой была наполнена песня, и пошла куда глаза глядят. Когда толпа проглотила ее, человек в сером костюме выскользнул из кучки людей, собравшихся на углу послушать пение оперной дивы. С присущей молодости целеустремленностью он оставил зевак, будучи уверенным, что не упустит намеченную цель. Марчетти жалел о пропущенном шоу. Он обожал арии. Хриплый женский голос, утонувший в спиртном, напоминал о живых полутонах скромности его намеченной жертвы. Идеальный памятник ее несовершенства делал искусство Верди смехотворным, без всякого намека на превосходство. И все же он еще вернется сюда, когда с тварью будет покончено. Недолгое удовольствие от услышанного впервые за много месяцев вызвало слезы на его глазах. Ему хотелось рыдать.
Гарри стоял на Третей авеню и наблюдал за народом, столпившимся возле «Собственности Акселя». Любопытные собирались сотнями в холоде опускающейся ночи, в надежде не пропустить зрелище. Разочарованных не было. Трупы продолжали выносить до сих пор – пакетов и мешков не хватало, чьи‑то останки нашли последний приют в обычном ведре.
«Кто‑нибудь видел, что здесь произошло?» – попытался узнать Гарри у стоявших зевак.
Лицо обернувшегося мужчины раскраснелось от мороза. «Парень, который прославил это место, просто выявил его суть», – сказал он, усмехаясь собственной нелепости. «И лавочка превратилась в гребаное болото. Многие погибли в давке».
Это мнение тут же было оспорено рядом других – у каждого имелась своя версия случившегося.
Гарри был готов попытаться отделить действительность от вымысла, когда внимание привлек разговор справа от него. Мальчишка девяти или десяти лет приставал к своему другу.
«Ты почувствовал, как она пахнет?» – допытывался он. Друг энергично кивал. «Жиром, правда?» – заключал первый. «Дерьмо и то лучше пахнет», – подытоживал второй, и парочка заходилась заговорщицким хохотом.
Гарри посмотрел на объект их веселья. Огромная толстая женщина пристально наблюдала сцену разрушения крохотными блестящими глазками. Гарри забыл о вопросах, которые собирался задать зевакам. Единственное, что он сейчас сознавал так же ясно, как вчерашний день – порождения ада снизошли к его стараниям. Это не были известные ему заклятья, ни даже демонстрация явлений только их тонкий аромат. Запах жженого волоса, смешанный с вонью разложившегося на солнце тухлого мяса. Не обращая внимания на разговоры вокруг него, Гарри направился к женщине.
Она почувствовала его приближение, и складки жира на ее шее пошли морщинами, когда она повернулась, чтобы посмотреть на него. Теперь Гарри не сомневался, что перед ним Ча‑Чат. В доказательство подобной догадки демон пустился в бегство. Его конечности и жирные ягодицы при каждом прыжке выделывали безумное фанданго. К тому времени, как Гарри проложил свой путь сквозь толпу, демон уже заворачивал за угол 95‑ой. Но украденное им тело не было приспособлено для гонки, и Гарри быстро сократил расстояние между ними. В нескольких местах улица не освещалась, и когда он наконец схватил демона, то услышал рвущийся звук. На пару секунд мрак скрыл от него омерзительную действительность, которую он осознал позже – каким‑то образом Ча‑Чат освободился от узурпированной эктоплазмы, которая теперь таяла в руках Гарри, как перезревший сыр. Сбросив бремя плоти, демон улизнул – скользкий и эфемерный, как несбывшаяся надежда. Гарри с отвращением отбросил комок грязи и продолжил погоню, пустив в ход Заклинание, которому его обучил отец Гесс.
Внезапно Ча‑Чат прервал бегство и развернулся к Гарри. Глаза демона видели все пути, кроме господних. Широко открытый рот попытался рассмеяться. Раздался звук, словно кто‑то блевал в шахту лифта.
«Слова, ДэМор?» – сказал он, откровенно потешаясь над заклинаниями Гесса. «Ты думаешь, меня могут остановить слова?»
«Нет», – отрезал Гарри и пробил дыру в животе Ча‑Чата, прежде чем многочисленные глаза демона заметили пистолет.
«Ублюдок!» – взвыл Ча‑Чат – «Жалкий пидор!» И упал на землю. Кровь цвета мочи толчками вытекала из раны. Гарри подошел к телу. Было практически невозможно прикончить с помощью обычной пули демона уровня Ча‑Чата, но даже шрам от нее был достаточным позором среди его племени. Еще один мог быть непереносимым.
«Не надо», – умолял демон, когда Гарри направил ствол в голову чудовища. «Только не в лицо».
«Дай мне вескую причину, чтобы я не делал это».
«Пули тебе еще пригодятся», – прозвучал ответ.
Гарри ждал, что демон будет торговаться или угрожать, и от этих слов немного опешил.
«Кое‑что произойдет сегодня, ДэМор», – продолжал Ча‑Чат. Кровь, собравшаяся вокруг его тела помутнела и стала похожа на расплавленный воск. «Кое‑что похуже меня…»
«Назови», – потребовал Гарри.
Демон усмехнулся. «Кто знает. Сейчас странное время года, не правда ли? Долгие ночи. Ясное небо. Такое время идеально подходит для порождений, ты не находишь?»
«Ты это о чем?» – Гарри прижал ствол к носу Ча‑Чата.
«А ты молодец, ДэМор», – заметил демон укоризненно – «Ты знаешь это?»
«Отвечай».
Глаза твари потемнели, а лицо, казалось, расплылось.
«К югу отсюда…» – ответил он. «Отель…» Тембр его голоса становился тоньше, а черты лица совсем потеряли четкость. Палец Гарри на спусковом крючке задрожал от нетерпения проделать в чертовой твари дыру, которая бы навсегда отбила ей вкус к жизни, но она продолжала говорить, и Гарри не смог позволить себе прервать ее голос. «Между Шестой… Шестой и Бродвеем…». Теперь голос стал бесспорно женским. «Голубые занавески…» – бормотала она, – «Я вижу голубые занавески». Произнося эти слова, остатки настоящей внешности демона исчезли, и внезапно он превратился в Норму, истекающую кровью на обочине у ног Гарри.
«Ты же не застрелишь пожилую даму?» – пропищал голос.
Наваждение длилось всего несколько секунд, но замешательства Гарри хватило Ча‑Чату, чтобы перейти от одной сущности к другой и улизнуть. Второй раз за этот месяц Гарри упустил демона.
И, делая неприятность совсем уж гадкой, повалил снег.
Маленький отель, описанный Ча‑Чатом, знавал лучшие времена. Даже светильник, горевший в вестибюле, казалось, корчился в предсмертных судорогах. За конторкой никого не было. Гарри было направился к лестнице, как вдруг молодой парень с гладко выбритой яйцеобразной головой, украшенной единственным кокетливым завитком волос, приглаженным к черепу, выступил из темноты и схватил его за руку.
«Здесь никого нет», – сообщил он Гарри.
В более благоприятный день Гарри с наслаждением раздавил бы такое яйцо голыми руками. Но сегодня это было еще не самым худшим. Поэтому он просто сказал: «Отлично. Тогда я поищу другой отель». Кокетливый Завиток, судя по всему, успокоился. Сжимавшая рука ослабла. В следующее мгновение Гарри нащупал пистолет и со всей силы врезал им по подбородку Кокетливого Завитка. Целая гамма чувств отразилась на лице юноши в тот момент, когда он, плюясь кровью, отлетел к стене. Поднимаясь по лестнице, Гарри услышал внизу рев юноши: «Дариус!».
Крики и звук борьбы не вызвали никакой реакции из комнат отеля. Похоже, он пустовал. Гарри начал догадываться, что отель предназначался для других целей, далеких от традиционного гостеприимства.
А потом дверь в конце коридора открылась, и самые худшие опасения подтвердились. На пороге комнаты стоял мужчина в сером костюме, сдиравший с рук пару окровавленных хирургических перчаток. Гарри он показался смутно знакомым. Чувство «дежа вю» начало мучить его с того момента, как Кокетливый Завиток выкрикнул имя своего хозяина. Им был Дариус Марчетти, также известный, как Жестянщик. Один из упоминаемого только шепотом ордена Теологов‑Убийц, которые подчинялись или Риму, или Аду, или обоим сразу.
«ДэМор…» – произнес он.
Гарри попытался бороться с желанием ограничиться неприятными воспоминаниями и покинуть отель.
«Что произошло здесь?» – требовательно спросил он, делая шаг в направлении открытой двери.
«Не твое дело», – предупредил Жестянщик. «Пожалуйста, не подходи ближе».
В маленькой комнате горели свечи, и в их щедрых отблесках Гарри увидел тела, лежащие на разобранной постели. Женщина с Райд‑стрит и ее плод. Обоих разделали с поистине римской аккуратностью.
«Она не причем», – сказал Марчетти, не слишком смущенный тем, что Гарри увидел результаты его работы. «Все, что мне было нужно – ребенок».
«И кем он был?» – поинтересовался Гарри – «Демоном?»
Марчетти пожал плечами: «Мы никогда не узнаем… Но в это время года обычно находится что‑нибудь, что пытается пробраться через рубеж между мирами. И мы должны, скорее, заботиться о безопасности, чем сожалеть. Кроме того, есть некоторые люди – а я причисляю к ним и себя – которые верят в излишек Мессий…»
«Мессий?» – переспросил Гарри. Он еще раз взглянул на тощее тельце ребенка.
«Я подозреваю, в нем была Сила», – пояснил Марчетти – «Но теперь она в любом случае ушла. Будь благодарен, ДэМор. Твой мир не готов к Откровению».
Он взглянул через плечо Гарри на юношу, поднимавшегося по ступенькам. «Патриций, будь так добр, подгони машину. Я опаздываю на мессу».
Он швырнул перчатки на кровать.
«Ты не вне закона», – заявил Гарри.
«Ой, пожалуйста» – взмолился Жестянщик. «Хватит молоть чепуху. Уже слишком поздно – ночь на дворе».
Гарри почувствовал острую боль в основании шеи и побежавший между лопаток ручеек теплой крови.
«Патриций считает, что тебе пора домой, ДэМор. И я, вобщем‑то, тоже так считаю».
Нож вдавился в шею немного глубже.
«Без проблем?» – спросил Марчетти.
«Без проблем…» – выдавил Гарри.
«Он был здесь», – заметила Норма, когда Гарри вернулся в ее квартиру.
«Кто?»
«Эдди Аксель из „Собственности Акселя“. Он прошел через все и стал чистым, как ясный свет».
«Он мертв?»
«Конечно, мертв. Он покончил с собой в подвале. Спрашивал меня, не видела ли я его душу».
«А что ответила ты?»
«Я всего лишь телефонист, Гарри. Всего лишь соединяю. Я не претендую на понимание метафизики». Она взяла бутылку бренди, которую Гарри предусмотрительно поставил на стол возле ее кресла. «Как мило с твоей стороны», – сказала она – «Присядь. Выпей со мной».
«В другой раз, Норма. Сегодня я слишком устал».
Он направился к двери. «Да, кстати», – вспомнил он – «Ты была права. На Райд‑стрит действительно кое‑что было».
«И где оно сейчас?»
«Ушло… Домой».
«А Ча‑Чат?»
«Все еще где‑то там. Во Дворце Скверны».
«Манхеттен видел и хуже, Гарри».
Такой факт был слабым утешением, однако Гарри пробормотал об этом, уже закрыв за собой дверь.
А снег все валил и валил.
Он стоял на крыльце и глядел на снежинки, танцующие в призрачном свете уличных фонарей. Он вспомнил где‑то прочитанное – между ними никогда не найти двух одинаковых. Если такая изысканность свойственна обычной метели, что уж тогда удивляться происходящим событиям, носящим такие непредсказуемые обличия.
Он размышлял о том, что каждый момент сегодняшнего дня был похож на аттракцион – положить голову прямо в пасть вьюги. И он должен был наслаждаться каждой минутой, что бы не происходило, сознавая, что между морозными сумерками и рассветом есть бесчисленное множество существ – слепых, быть может диких и голодных – но в конечном итоге жадно стремящихся быть рожденными.